хм, если нельзя сделать того, что уже сделано, то его завсегда можно сломать. как? а это если мы будем делать, но не  партию, и не литературу, а каждый свое, о чем я и пытаюсь сказать. дело же не в чем-то, а в ком-то. и тогда, глядишь, получится и то, и другое

начну пожалуй, закончив по ходу дела, а то оно тянется и тянется

Эмигрант, не беженец и не человек в поисках самореализации или заработка, а именно эмигрант, оглядевшись и несколько пообвыкнув на Западе ненадолго приобретает столь желанный для него покой. Как в прекрасном сне разом исчезает из его жизни все то, что ему претит. Нет ни хамства в транспорте, ни брутальности на улицах, где царит атмосфера благодушия. Все вокруг выверено и без фанатизма. Вместо пьянства - веселье, вместо безудержного веселья - здоровый скепсис. Люди, и не по отдельности, а во всей своей массе так сильно на него похожи, что он невольно принимает равным себе того, кто таковым не является, кто вынуждено претерпевает равенство это в силу воспитания. Конфликт интересов скрытый за выразительными глазами и зубами аборигенов. Позиция последнего ясна, как Божий день: даже лебедь белая взросшая в неподобающей среде останется гусем-лебедем,- опять таки, в силу воспитания, а точнее - невоспитанности. Гадость утенка. Каким он был, таким он и остался, и только мерзость его выросла во мразь. Полное пренебрежение плотью в пользу лебединой составляющей человека, каковой выступают, не так закон и подзаконные акты, как нормы и правила поведения человека в обществе, в состав каковых входит и обязательное соблюдение закона, который, при отсутствии приоритета, и не закон вовсе, но - узаконенное мнение. И цена проживания - адаптация. Много это или мало для человека не воспитанного, а самым естественным образом соответствующего происходящему? Если человек - это человек, тяжело ли для него бремя понуждающее скотов быть людьми? Вопрос риторический, как для аборигена, так и для эмигранта, вот только по прямо противоположным причинам. Паритет антиподов в обществе отлично вымуштрованных негодяев. По крайней мере, так о себе думают рядовые его члены, напоминая время от времени актами протеста, что трудятся они исключительно за еду. Но то, что для аборигена и адаптированных в эту среду существенно для эмигранта не имеет ровно никакого значения. Его мало трогает даже массовое превращение во времена кризисов вальяжных дрессированных хищников в мелких подопытных грызунов, при котором уже само общество втолковывает своим членам и кто они есть, и что работают только лишь за еду. Тем не менее, метаморфоза эта оказывается для эмигранта далеко не бесполезной, даже более того, благодаря тому, что общество отторгает такого человека, собственно, в эмигранта, он постигает, испытывая на своей шкуре, то, чего ни при каких других обстоятельствах никогда бы не смой сообразить.

Эмигрант, он из числа тех людей, кто легко находит по жизни для себя занятие и необходимые для проживания средства. Находит играючи, слишком легко, чтобы оценить по достоинству, почему все это и не держится такого человека, раз за разом приводя в состояние отчаяния. Несмотря на это, цепляться за удачу, которая как нарочно идет и идет ему в руки на зависть окружающим, он не станет, удивляя других и кляня самого себя. Человек самодостаточный, он вполне смог бы пережить свою особенность, если бы аутизм не проявлялся талантами во всей его внешности, прописанными прямо на лбу, привлекая внимание и притягивая людей приносящих с собой ту самую удачу. Пережить такое он бы смог, и даже рад был бы, если бы публичность не превращала самодостаточность в самодовольство. Самодовольства эмигрант пережить не может, не по надуманным каким-то причинам, оно его коробит физиологически. Быть умным в среде дураков? Быть богатым среди нищих? Быть счастливым посреди несчастья? Да и кто такое мог бы стерпеть, если он и не придурок, не дурак выбившийся из дураков; и не лицедей, негодяй из негодяев переломавший в себе все в нем негодное? То, что для человека мира сего за счастье, и то, что он добивается по заслугам своим,- все это для эмигранта неприемлемо. Эмигрант, как ему кажется, не принимает этого мира, не принимает до тех пор, пока не оказывается в среде себе подобных, пока среда эта не отторгает его, поясняя, что это не он, это мир его не принимает, потому как он этому миру чужой....

по ходу дела вторая часть несколько трансформировалась, меняя смысл. но не закончилась, как бы насильно свернутая.

Эмигрант, не беженец и не человек в поисках самореализации или заработка, а именно эмигрант, оглядевшись и несколько пообвыкнув на Западе ненадолго приобретает столь желанный для него покой. Как в прекрасном сне разом исчезает из его жизни все то, что ему претит. Нет ни хамства в транспорте, ни брутальности на улицах, где царит атмосфера благодушия. Все вокруг выверено и без фанатизма. Вместо пьянства - веселье, вместо безудержного веселья - здоровый скепсис. Люди, и не по отдельности, а во всей своей массе так сильно на него похожи, что он невольно принимает равным себе того, кто таковым не является, кто вынуждено претерпевает равенство это в силу воспитания. Конфликт интересов скрытый за выразительными глазами и зубами аборигенов. Позиция последнего ясна, как Божий день: даже лебедь белая взросшая в неподобающей среде останется гусем-лебедем,- опять таки, в силу воспитания, а точнее - невоспитанности. Гадость утенка. Каким он был, таким он и остался, и только мерзость его выросла во мразь. Полное пренебрежение плотью в пользу лебединой составляющей человека, каковой выступают, не так закон и подзаконные акты, как нормы и правила поведения человека в обществе, в состав каковых входит и обязательное соблюдение закона, который, при отсутствии приоритета, и не закон вовсе, но - узаконенное мнение. И цена проживания - адаптация. Много это или мало для человека не воспитанного, а самым естественным образом соответствующего происходящему? Если человек - это человек, тяжело ли для него бремя понуждающее скотов быть людьми? Вопрос риторический, как для аборигена, так и для эмигранта, вот только по прямо противоположным причинам. Паритет антиподов в обществе отлично вымуштрованных негодяев. По крайней мере, так о себе думают рядовые его члены, напоминая время от времени актами протеста, что трудятся они исключительно за еду. Но то, что для аборигена и адаптированных существенно, то для эмигранта не имеет ровно никакого значения. Его мало трогает даже массовое превращение во времена кризисов вальяжных дрессированных хищников в мелких подопытных грызунов, при котором уже само общество втолковывает своим членам и кто они есть, и что работают только лишь за еду. Тем не менее, метаморфоза эта оказывается для эмигранта далеко не бесполезной, даже более того, благодаря тому, что общество отторгает такого человека, собственно, в эмигранта, он постигает, испытывая на своей шкуре, то, чего ни при каких других обстоятельствах никогда бы не смой сообразить.

Эмигрант, он из числа тех людей, кто легко находит по жизни и занятие себе, и необходимые для проживания средства. Находит играючи, слишком легко, чтобы оценить полученное даром по достоинству, почему все это и не держится такого человека, раз за разом приводя в состояние отчаяния. Несмотря на это, цепляться за удачу, которая как нарочно идет и идет ему в руки на зависть окружающим,- он не станет, удивляя других и кляня самого себя. Человек самодостаточный, он вполне мог бы свыкнуться с такой своею особенностью, если бы аутизм его не проявлялся какой-то радостью, в том числе и во всей его внешности, прописанной прямо на лбу. Также как ребенок своим появлением задним числом преобразует безжизненную, в общем-то, семейную клетку в ячейку общества, так и он, привнося всего себя в рутину, оживляет застывшие в его ожидании формы бытия, тем самым привлекая к себе внимание и притягивая людей, вместе с которыми приходит и та самая удача. Пережить такое он бы смог, и даже рад был бы такому, если бы публичность не превращала достаточность в самодовольство. Самодовольства эмигрант пережить не может, и не по надуманным каким-то причинам. Как и всякая ложь, оно его коробит, ломает чисто физиологически. Быть умным в среде дураков? Богатым среди нищих или счастливым посреди несчастья? Кто такое мог бы стерпеть, если он и не придурок, не дурак выбившийся из дураков; и не лицедей, негодяй из негодяев, удерживающий в себе все в нем негодное? То, что для человека мира сего за счастье, и то, что он добивается по заслугам своим,- все это для эмигранта неприемлемо. Да и какие там заслуги, когда коротенький путь его отмечен и незаконченными делами, и чередой порушенных людских судеб, когда его сторожит целая куча народа: женщины, с младенцами на руках; друзья, с мешками за плечами. И все они желают не просто войти посредством своего кумира, как через двери, в счастливое будущее, но - въехать, причем въехать верхом как раз туда, куда он только только пришел. Поэтому, еще до трансформации идиота в братьев Карамазовых, совершенно того не желая, такой человек растворяется в среде негодных, непотребных людей, от которых те же сторожа старательно избавляются. Этим потерпевшим уже и дела никакого нет, что устроены они в жизни самым наилучшим образом. Ясно же, что по заслугам. Невозможно благородные люди, они прощают свою несостоявшуюся лошадь, великодушно отпуская скотину с миром. И только когда и дальние человека, вслед за ближними, выпирают его из силиконовой долины с клеймом негодяя, только тогда он начинает что-то соображать, и пишет исповедь другим таким же идиотам, чтобы спросить: человек, земной человек наследующий Землю по праву вершины ее эволюции,- он кто? Нищий художник, мотивированный биологической, физиологической или еще какой-то из своих составляющих, чувственной по природе, или благородный меценат, скажем так, практичный человек целокупно подвластный мечте, возбужденной в нем внешним, виртуальным стимулом.